Эзелл обернулся на своих товарищей, поджал губы, но даже так выражение почти безэмоционального лица не особо изменилось. Он перевёл взгляд на кабинку с предсказаниями и снова окинул взглядом Виви и Флэймбрингера.

– Queste azioni non hanno alcun significato pratico. Non capisco perche farlo, – произнёс мужчина, однако в его голосе не было ни злости, ни расстройства, потому что Пасторе ничего подобного не испытывал. Он лишь сухо констатировал факт собственного непонимания и отсутствие необходимости делать нечто иррациональное.

– Ragazzo, Rilassati, considera questo un allenamento. Guarderai le persone, ti mostrerai. Forse avrai anche una conoscenza utile, – широкая улыбка брюнета должна была подбодрить или успокоить, но адресована была совершенно не тому человеку, потому что Экзекутор только негромко вздохнул и пожал плечами.

– Spiegazione accettabile, – произнёс Эзелл и решительным шагом зашёл в небольшой шатёр, организованный под самую бессмысленную завлекуху из всех, что он знал – признания в любви «избранникам».

Он не верил ни в судьбу, ни в как таковую любовь, которую находил переусложнённой структурой, возведённой людьми для более комфортного продолжения рода. А все эти брачные игры просто усложняли подход к самому процессу, навязывая множество ритуалов вокруг незначительных действий. И это только усложняло ему самому жизнь, потому что приходилось запоминать, что и в каких случая принято делать, чтобы считаться социально нормальным и не вызывать возмущения. Тонкости взаимодействия между людьми всё ещё давались ему очень тяжело, несмотря на все усилия его товарищей. Эзелл подошёл к столику, накрытому длинной бордовой скатертью, на которой стоял хрустальный шар. За столом сидела женщина, чьё лицо было скрыто длинной вуалью, а старомодное платье казалось невероятно непрактичным в глазах Пасторе.

– Ты пришёл узреть судьбу, страждущая душа? Найти свою любовь в этот день – великое счастье, – театрально заунывным голосом сказала гадалка, но Экзекутор даже не подумал восхититься или испугаться. Ни одна мышца лица не дрогнула на его лице, пока он смотрел на это представление. – Я найду твоё счастье и помогу найти путь к тому, кто разделит с тобой таинство любви.

– Да. Спасибо, – сухо и без намёка на улыбку в голосе ответил мужчина, садясь напротив неё. Эзелл старался понять, что другие люди находят в этом такого интересного, привлекательного и весёлого, потому что был уверен на сто процентов, что все эти гадания, «судьба» и «избранники» – простой маркетинговый трюк, рассчитанный на доверчивых юнош или девушек. Или же на тех, кто хочет быть обманутым по какой-то своей причине. – Какие действия требуются от меня?

– Положите руки на стол, мистер, ладонями вверх, – произнесла гадалка, и мужчина последовал этому указанию. Она взяла его за руки, пощупала тёплые ладони, посмотрела на них, точно там действительно могло быть написано что-то кроме того, что его ладонные линии такие же уникальные, как и у всех прочих. Внутри всё немного напряглось от чужих прикосновений, но Эзелл не отдёрнул руки и не попросил перестать. – Угу… вижу, вижу. На меня снизошло озарение. Судьба твоя сегодняшняя приняла облик суровый и загадочный. Имя твоей судьбы сегодня – Даниэль Мюнесон.

Пасторе не поменялся в лице, лишь на пару секунд закрыл глаза, позволяя памяти забурлить, соединяя между собой образы, звучания, перетекающие из одного в другое. Облик темноволосого высокого мужчины с грубыми чертами лица сплёлся воедино за долю секунды. План созрел в голове, и он уже знал, что необходимо делать.

– Grazie, signora, – кивнул ей Эзелл, вставая из-за стола и выкладывая на стол несколько купюр, оплачивая этот аттракцион. Пасторе быстрым шагом вышел из шатра и сделал это так решительно, что, стоило ему появиться, как оба взгляда товарищей уставились на него с неясным выражением. – Lo scopo è chiaro per me. Sto procedendo all'esecuzione... – начал было Пасторе, но Флэйм тут же сделал останавливающий и запрещающий жест, сложив кисти крест-накрест.

– Stop, Stop, Stop, Exie! Non pensare nemmeno di affrontarlo come una normale missione! Rilassati! – быстрый итальянский говор полился экспрессивно и живо, но выражение лица Экзекутора не поменялось.

– Perche? – сухо спросил Пасторе. Голубые глаза глядели на мужчину внимательно и пристально, но было всё же в его взгляде и привычное лёгкое непонимание.

– Mamma Mia! Perche! – воскликнул тот и всплеснул руками, как будто ещё не успел привыкнуть к социальной неловкости Эзелла. – Perche e solo intrattenimento. Divertimento, sai, ragazzo?

– Dai, Phil, ti divertirai! Immagina di inseguire il suo San Valentino con un fucile da caccia! Non invidio questo povero Bastardo, – вставил свои пять копеек Виви со смехом, чем ещё больше смутил Экзекутора, но это никак не отразилось на его лице.

– I fucili da caccia non sono fatti per dichiarazioni d'amore. Anche in questa citta. Puoi fare affidamento su di me, non ho intenzione di fare nulla al di la di cio che e socialmente approvato, – произнёс Экзекутор равнодушным голосом, затем посмотрел на часы, проверяя, сколько у него есть времени, сверился с будильником. –  Poi agiro da solo. Ci vediamo in hotel tra tre ore.

Мужчина поправил плащ и быстрым жёстким шагом направился прочь от шатра, выискивая взглядом нужные вывески магазинов, оставив своих товарищей одних гадать, чем может обернуться их затея приобщить Эзелла к праздникам и социальным ритуалам ради их миссии. «Non si mette nei guai, vero?» – повис единственный невысказанный вопрос в воздухе, когда фигура Экзекутора затерялась в полутьме.

Мужчина быстро зашёл в цветочный магазин. Маленькое уютное посещение с прилавком, сплошь и рядом заставленное высокими белыми вёдрами, выполненными под вазоны в греческом стиле, было ярко освещено плоскими потолочными лампами и залито ровным холодным светом; с потолка свисали кашпо, на полках теснились цветочные горшки на любой вкус и цвет. За прилавком расположился упаковочный стол, забросанный обрывками подарочных лент и других упаковочных материалов. Дверь справа от прилавка вела в застеклённое хранилище, где было представлено куда больше цветов. Помимо продавца и самого Пасторе, на небольшом пятачке свободного пространства стояло ещё несколько пар, которые сладко щебетали друг с другом. Незаинтересованный взгляд голубых глаз скользил вокруг, изучал ассортимент, но не людей, пока наконец не замер на двери, ведущей в соседнее помещение.

Как люди понимают, что любят? Как они отличают привычку, которая выработалась в их мозгу от взаимодействия с определённым человеком, от того, что они называют «чем-то большим»? А если они говорят, что сделают друг ради друга всё, то почему конфликтуют, причиняют друг другу боль? И что вообще значит «причинить боль»? Слова ведь не могут ранить так, как пули или ножи, тогда почему люди так пекутся о сказанном? А если они стреляют друг в друга, то...

– Добрый вечер! – бодрый голос продавца вырвал Эзелла из размышлений, и он перестал пялиться на дверную ручку немигающим взглядом. Пасторе взглянул на продавца, увидел его улыбку, и приподнял уголки губ в ответном жесте, хотя это и выглядело неестественно и натянуто. – Чем заглянули себя порадовать? Или может быть ищите, чем порадовать кого-то другого?

– Всё верно, – кивнул он, делая пару шагов к прилавку и глядя прямо в глаза мужчины. Его порядком утомляло то, что многие работники продаж стремились начать диалог с подобных фраз, которые были совершенно не нужны, ведь обе стороны процесса купли-продажи всегда точно знали, зачем собрались здесь. Отсутствие смысла в таких риторических вопросах и лишнее растягивание и без того неуютного контактирования досаждали Экзекутору, и он не понимал, отчего столь многие люди считают, что это работает. – Мне нужны цветы ко дню Святого Валентина. Что-то, что символизирует чистоту помыслов, целомудрие, если угодно, – объяснил посыл Экзекутор, не желая вручать так называемый подарок, который мог бы быть интерпретирован не так. Люди постоянно стремились увидеть некий подвох в каждом жесте, вкладывали контекст даже в простейшие вещи. Вот, к примеру, этикет за столом и столовые приборы. Положишь их крест-накрест, и это будет значить, что блюдо не понравилось. А если так просто удобнее всего класть вилку и нож? Мужчина моргнул и продолжил. – И пожалуйста упакуйте на своё усмотрение. Эстетическая составляющая не подвластна моему пониманию.

Брови продавца поднялись весьма высоко, и это изменение не ускользнуло от внимания Пасторе. Он медленно приподнял брови в ответ, но с его каменным лицом это выглядело скорее угрожающе, чем непонимающе. Мужчина за прилавком передёрнул плечами, качнул головой, пытаясь справиться с лёгкой жутью, которую нагнал на него этот незнакомец с его лёгким акцентом, неподвижным взглядом, витиеватой и сухой речью. Но чего только не бывает в Годфри! Так что мужчина вышел из-за прилавка и направился в хранилище, приглашая покупателя следовать за собой. Но Экзекутор лишь пожал плечом и бросил безразличное «выберите сами, девять цветов».

Букет ему завернули в изумрудную органзу и подвязали серебристой лентой. Безразличный оценивающий взгляд скользнул по цветочной композиции, пытаясь вычислить закономерность, по которой были расположены цветы, но геометрия казалась ему не совсем правильной на его взгляд, была лишена столь любимой им симметрии. «Наверное это то, что называется красивым», – подумалось ему, пока он расплачивался и выходил из магазина, направляясь к следующему. Холод приятно касался лица, а плотная одежда не давала ему проникнуть глубже, сковать тело морозом. Он заглянул в ещё один магазин, а затем направился делать то, что умел лучше, чем подбирать подарки. Искать человека, «предназначенного ему судьбой» на этот странный праздник.

Пришлось долго побродить в метели, прежде чем наконец где-то на окраине натолкнуться на него на пустынном перекрёстке. Одинокая высокая фигура на кромке круга света от фонаря, окутанная сигаретным дымом и снегопадом, могла бы вызвать тревогу у кого угодно. Но Экзекутор не привык бояться, считая разного рода предчувствия лишь рабским повиновением химическим реакциям в мозгу. Он решительно направился в сторону Даниэля. «Consideralo un allenamento», – повторял он себе снова и снова, держа в руках нелепый розовый подарочный пакет и букет белых лотосов. Остановившись в паре шагов, на весьма вежливом, пожалуй, излишне почтительном расстоянии, молодой мужчина прокашлялся. Ему говорили, что, если беззвучно подходить к людям и внезапно начинать разговор, это может напугать. Его взгляд не отрывался от лица Мюнесона, изучая черты, которые он уже успел увидеть и запомнить, но совершенно точно взгляд холодных голубых глаз нельзя было назвать пылким. Или испуганным. Или хоть каким-то. Пасторе казался гулкой пустотой, в которой приглушённо блещут отголоски того, что можно было бы назвать эмоциями.

– Прошу прощения. Не сочтите мои слова за грубость и не пугайтесь. Наверняка мои рассуждения удивят вас, но они не несут цели обидеть вас. Вы наверняка меня не знаете, но это неважно, потому что я знаю вас, – начал говорить Пасторе, и в его речи звучал лёгкий акцент с чуть более ярким произношением «р», чем было принято в британском английском или американском английском, а гласные получались немного тягучими. Ему и в голову не пришло, что начинать разговор с подобных слов не совсем правильно, не понимая, что подобное может вызвать подозрения, агрессию или страх. Речь у Эзелла была раздражающе неторопливой, но не настолько, как его пристальный взгляд. Если бы не полное отсутствие эмоций на слегка загорелом лице и не сухая речь, полная канцеляризмов, его можно было бы счесть милым. Конечно, не учитывая тот факт, перед кем мужчина стоял сейчас. – В этот день с древности существовало множество ритуалов, которые принято соблюдать для поддержания атмосферы праздника. Поэтому позвольте вручить вам эти символические предметы, долженствующие поднять вам настроение и повысить вашу социальную привлекательность. – Мужчина сделал небольшой шаг вперёд и протянул подарки: те самые букет и подарочный пакет, внутри которого оказалась слащавая валентинка с обнимающимися плюшевыми мишками и подписью «Be my Valentine», а также пара плиток молочного итальянского шоколада. Эзелл почти сразу убрал руки, как только передал свою ношу, вытянув их по швам. Он запоздало заметил, что лотосы на морозе покрылись инеем и теперь блестели в свете фонаря, как хрустальные. Едва заметная морщинка пролегла между бровей Пасторе. Ну вот, облажался, не смог сберечь то, что должно было быть ценным. – Как вы можете видеть, это замёрзшие цветы. Я, насколько это в моих силах, сохранял их в надлежащем состоянии, чтобы преподнести вам. Это не подарок, потому что он не соответствует критериям, предъявляемым к нему. Скорее это вопрос, который есть в моём сознании. Я все еще размышляю о том, что скрывается за цветами.

Экзекутор ненадолго замолчал, но не потому, что он ждал какого-то ответа от Даниэля, а потому что задумался, что говорить дальше. Хотя и выглядело это так, словно молодой мужчина завис и ушёл в свою перезагрузку, собирая мыслительные процессы воедино. Обыкновенно его мало волновали другие люди, чаще они озадачивали Эзелла. Сейчас же он чувствовал нечто странное. Как будто что-то давит изнутри, заставляя от чего-то быстрее биться сердце. Но Пасторе привычно отогнал от себя размышления об этом и заговорил снова:

– Пусть эти предметы скрасят ваш день и позволят вам почувствовать вашу значимость, – произнёс он так серьёзно, как будто бы оглашал завещание наследнику. Эзелл помолчал ещё пару секунд, окинув Мюнесона внимательным взглядом, изучая детали облика, анализируя. Он редко видел его в городе, пожалуй, можно было сказать, что не видел вообще, но его память плотно заключила в себе каждую черту. Затем заговорил снова. – Но поскольку Валентинов день предполагает наличие эмоционально окрашенных проявлений чувств, я бы хотел отметить, что ваши черты лица, несмотря на асимметричность, свойственную нам всем, считаются конвенционально привлекательными. Также я хотел бы сказать, что ваш выбор одежды, – взгляд голубых глаз опустился с мрачного и незаинтересованного лица Даниэля на какой-то мультяшный принт на его футболке, виднеющейся под пальто. Если бы Мюнесон был телепатом, наверное, мог бы услышать, как задребезжали шестерёнки мыслей Экзекутора, подбирающего описание для увиденного, – уникален и неповторим. Ваш вкус отличается своеобразной утончённостью.

И снова неловкое молчание, хотя сам Экзекутор как таковой неловкости не испытывал – обычно он её просто всем доставлял. Мужчина отряхнул свои плечи от снега, затем приподнял голову, чтобы посмотреть в лицо высоченного мрачного Даниэля. И произнёс с прежней невозмутимостью, граничащей с идиотской наивностью:

– Кажется, все требуемые социальные ритуалы соблюдены. Oh si, esattamente, quasi dimenticavo... Будете моим Валентином?

Почти тут же он выдохнул с облегчением. Эта «миссия»-тренировка так сильно его измотала, что у него почти начала болеть от этого голова. Экзекутор вежливо кивнул на прощание и, как ни в чём ни бывало, развернулся и зашагал в сторону отеля. Ведь ему дали чёткие указания: признаться в чувствах. Он сказал, что думает, и на этом мог считать свою миссию выполненной. Никто же не сказал, что после такого обычно нужно делать ещё что-то.