[indent]Февральская ночь. Темно, снежно и морозно. Время нежити. Время вампиров.

[indent]Даниэль с усилием перебирал ногами, потому что его тяготела тяжёлая ноша: плотный огромный мешок, в котором находилось что-то живое. Оно барахталось, пытаясь выбраться из мешка и сдавленно стонало, явно не имея возможности заорать во весь голос.

[indent]Снег скрипел под подошвами зимних кроссовок, а подвижный балласт глухо шуршал, волочась следом.

[indent]И вот к концу улицы в свете фонарей показался нужный особняк. Унгер подтащил к подножью лестницы свою ношу и бросил её, начав шарить по карманам в поисках пачки сигарет. Пока он курил, содержимое мешка брыкалось и продолжало стонать. 
– Завали, – с оскалом рыкнул брюнет и с силой пнул мешок. 
[indent]Это и правда угомонило обёрнутого в ткань бедолагу и, похоже, привлекло внимание жителей дома.

[indent]В окне показалась заинтересованная физиономия любопытного Митчелла, но, встретившись взглядом с Гневом, вампир тут же исчез из поля зрения. Хм. Может, оно даже к лучшему. Даниэль не стал подниматься на крыльцо, не стал случать в двери. Он слабо, но ощущал происходящую в доме суету, начавшуюся из-за его появления. 

[indent]Вскоре входная дверь распахнулась, и в дверном проёме, ожидаемо, возник глава вампирского семейства.
– Доброй ночи, Гилберт, – громко поприветствовал Унгер, присаживаясь к мешку с живым содержимым. 
[indent]Низкий и обычно тихий голос сейчас срывался на хрип и отдавался эхом на другом конце улицы. Похоже, Греха вообще не заботило, что он может привлечь излишнее внимание к себе или к вампирскому гнезду. Заговорив снова, Гнев растянул губы в хищном оскале, а в абсолютно тёмных глазах плясали бесовские искры. Судя по всему, Унгер медленно, но верно слетал с катушек, не в силах совладать со своей истинной природой. 
– Знаешь, какая сегодня ночь, Гилберт?! – голосил Грех, развязывая мешок и показывая вампиру его содержимое. 
Ткань с шуршанием опустилась, и из-за неё показалась рыжая голова. Оказалось, Мюнесон притащил юного веснушчатого мальчика, примерно лет двадцати. Его губы были заклеены скотчем, а глаза опухли от слёз. Рыжий с ужасом и мольбой во взгляде посмотрел на старшего Эйвери. И одного взгляда на «подношение» хватило, чтобы понять – это самый обычный живой человек. Простой смертный, не способный противостоять Греху и пребывающий просто не в силах что-то противопоставить вампирам. Их физической силе или же магическим чарам. Невинная жертва. Корм.
– Э̬̐т̾͟о̘̆ ̢͊т̮͑е͇̕б̞͐е,̐͟ ̫͝Г̡̂и̣͑л͓̏б̙̐е̮̾рт̢̋!͇̕ – продолжая безумно улыбаться во все тридцать два, восторженно орал Гнев. – С̖́м̼̍о̀т̘͞р̹̏ѝ̺,̝͗ к̲̾а͖̅к̘̃о̣́й͕̿ ̟̑вк͚̎ус̰̀н̺̓ы̙͌й͖͑!
[indent]Подчёркивая свои слова, брюнет безжалостно сжал пухлые щёки юноши, заставив того разрыдаться от ужаса. Голос Унгера забирался под кожу, проникал в подкорку мозга и в давно умершее сердце. Бередил давно остывшие чувства. Заставлял злиться, взывал к первородной ярости и инстинктам хищника. И одновременно с этим ужасал, заставляя даже немёртвую кровь застывать в жилах. Даже несмотря на то, что у вампиров есть некий иммунитет к природному очарованию Грехов...
– Э̡́то̲͒ ̫͘в̟́с̺̚ё̖͒ ̥͆т͕̔е͛͢б͖͊е͚̐!̯́ Сож̣͒р̭̈и͙̒! Ос̧́уш̗̌и̟͋!̭̏ ̹͊Н̘̏е з̫̚а̞̏с͔͋та̭̒в͈͌л̤̋яй ̙̎е̤͂г͇͠о͉̓ ̭͛жд̻̎а̪̊т̻͂ь̰̾!̲͛
[indent]Этого всё ещё было недостаточно, чтобы заставить старшего Эйвери хотя бы сдвинуться с места. Но Гнев был только рад.

[indent]Он ловко выудил керамбит из небольшого чехла на поясе и перехватил веснушчатое лицо мальчишки за подбородок, заставляя того запрокинуть голову. 
– Ч̳̀т̯̀о̢́, ͍͞Г̯̍ӥ́͜лб͉̍е̗̔рт̫̂, ͕̆нет͖̓ ̼͝а͎͝п̩̕пе͔̔т̼͐и͇͐т̞̃а̄͟?͇̇ Д̭̍ӓ̢́вай̺́ ̫̕я̼͆ пом̖͡ог̮͠ӯ̱! – чёрные глаза были прикованы к бесстрастному лицу старого вампира.
[indent]Голос Унгера вдруг стал тише. 

[indent]Продолжая улыбаться, он приоткрыл рот и вывалил язык. Из его груди стали вырываться звуки, похожие на отрывистый смех, смешанный с рыком бешенной собаки, которая делает последнее предупреждение перед тем, как вгрызться в глотку. Когтеобразное острое лезвие прошлось по высунутому языку, окропившись проклятием и уронив на снег под ногами несколько крупных алых капель. Эта кровь выглядела как человеческая. Пахла как человеческая. Но на вкус была ужасна, и Гилберту это было прекрасно известно, поэтому он не повёл и бровью. Но и бедолагу спасать из лап Греха не торопился. Видимо, праздное вампирское любопытство и очерствевшая душа затмили остатки человечности в старшем Эйвери. Или же он решил бросить все свои ментальные силы на то, чтобы противостоять очарованию Гнева. 

[indent]Тем временем лезвие керамбита коснулось веснушчатой кожи рыжего юноши чуть выше ключицы, разрезая живую плоть с такой лёгкостью, будто это кусок сливочного масла. Малец задёргался будто в эпилептическом припадке и даже с учётом заклеенного рта стонал истошно громко. По его белой рубашке, которую было видно из-под распахнутой зимней куртки, заструилась живая кровь. Дарующая насыщение. Человеческая. Вкусная.
– Ему больно, Гил, – с упоением и закатывающимися от удовольствия глазами приглушённо пробормотал Гнев, цокая языком из-за собственной крови, наполняющей рот. – Ну же. Если он потеряет сознание, станет скучно.
[indent]Бешенство и истерика Унгера поутихла, сменившись эйфорией от впитываемых деструктивных эмоций несчастного бедняги, дрожащих в его железной хватке.

[indent]Грех всё это время не сводил со старшего Эйвери глаз. Ему было плевать, что творилось вокруг и что возможно, в доме остальные вампиры из гнезда уже вызвонили копов или кого пострашнее. Совершенно забывшись в своём безумии, Гнев насыщался и призывал Гилберта к тому же. В последней попытке призвать кровососа вкусить подношение, Унгер разомкнул окровавленные губы и собственным порезанным языком на показ облизал открытую рану.
– Гилберт. Ра̓͜зд̯̎е͎̋ли̙͆ ͔͌ с͔̔о м̥͋но̨́й͎̽ пир̝͛.