Тяжелая пульсация сотрясает мир вокруг. Красные вспышки вспарывают мозг, остаются где-то глубоко, на внутренней стороне век, безжалостными и безобразными росчерками. Жуткий муторный кошмар.
Все здесь похоже на лес, который растет в бездонном колодце – ни земли, ни неба, только бесконечный подъем по уступам и кочкам, среди изувеченных деревьев, камней и отвратительно теплого мха. Тяжелый подъем, прыжками, длинными и изматывающими. Бесконечно.
Тело, словно чужое, ноги вязнут в рыхлой земле, а сердце под рёбрами колотит кузнечным молотом. Бездна окружает, накрывая глухой и душной тишиной. Давит так сильно, что хочется блевать. Корявые черные ветки хватают за плечи, хлещут по морде, раздирают шкуру, и запах крови свербит в носу, сводит с ума, бесит всё сильнее. Ярость застилает глаза, толкает вперёд, не даёт остановиться.
Я бегу, и мне снится, что я волк.
Темно. Трухлявые пни пахнут болотом и гнилью. Под ногами хлюпает влажный мох, а холод пробирает до костей. Здесь нет солнца. Черные ветки смыкаются над головой, дыхание с хрипом рвётся из надорванных лёгких. Я гляжу вверх, и вдруг ноги не встречают опоры, сердце подпрыгивает к глотке. Я падаю в пустоту.

***
Удар в лицо отозвался звоном в голове, скула вспыхнула, словно от ожога. Человек хрипло выдохнул и дернулся в бесполезной попытке подняться, но не смог – что-то огромное и холодное упало ему на грудь, придавило сверху. Через пару минут он понял, что это пол. Запах хлорки оглушал, бесил до одури, но от него никуда было не деться. Человек лежал на полу, уткнувшись носом в свежевымытый винил, и пытался дышать. Выходило рвано, хрипло. Но он упрямо, раз за разом вдыхал. Хлор, медикаменты, кровь и гарь.
Пол был холодным, гладкого блекло-синего цвета. Плинтус ребристый и пыльный. Колесико тумбочки серое, исшорканное, на него накрутился чей-то длинный светлый волос.
Где-то кричали. Далеко, на грани слуха и внимания. Надрывно и отчаянно, на разные голоса.
Вставай! Мышцы судорожно сократились, тело дернулось, подтягивая колени к животу и выталкивая вперед локти в инстинктивной попытке подняться. Получилось не с первого раза. Ноги запутались, локоть подломился. Человек снова завалился на бок, резко ощерился, из горла рванулось тяжелое низкое рычание. Он уперся лбом в пол, напрягая дрожащие плечи, и снова поднялся.
Мир качнулся и встал вертикально.
Он сидел на полу больничной палаты. Над головой возвышалась функциональная кровать, с которой он, видимо, и слетел, как птенец из гнезда – досрочно. Датчики, потерявшие связь с пациентом, панически верещали, мониторы мигали тревожными графиками. Но в палату никто не заходил. Что-то было не так.
Сознание стремительно прояснялось, звуки вдруг ворвались в его мир резко, будто кто-то вынул плотные пробки из ушей. Он судорожно дернул головой, прислушиваясь. За стенами кричали люди. Изредка слышался скрежет и треск. Нещадно смердело паленым пластиком и кровью. Пожар! Чрезвычайная ситуация. Код красный. Рука непроизвольно метнулась к груди в попытке нащупать рацию - сообщить диспетчеру. Разумеется – он коп.
Рации не было. Только больничная рубашка и игла капельницы в венах правой руки. Осторожно выдрав из себя лишнее, он зацепился за край кровати и, напрягая остатки сил, подтянулся, встал на ноги.
Что случилось? Ранен? Все тело болело так, словно его сбил грузовик, голова гудела от беспощадной остроты запахов. Ноги подгибались. Его снова качнуло, но он удержался. Там, за дверью снова кто-то закричал, глухо и неразборчиво. Страшно. И в этот момент все мысли о себе исчезли, а перед глазами контрастной черно-белой строчкой стояли только четыре буквы из методички чрезвычайных ситуаций — С.Т.Л.П.
С — спасти людей.
Т — включить тревогу.
Л — локализовать пламя.
П — потушить огонь.

Он с трудом повернулся и оглядел палату. И мир вдруг поблек, сделался серым, потому что единственный цвет, который был важен сейчас – это красный. Огнетушитель висел в углу на стойке, рядом с железным шкафчиком. А вокруг мелькали яркие пятна. Красные цифры выходных дней в календаре. Красная наклейка на мониторе. Красные цифры электронных часов. Красный узор на кресле у стены. Красный планшет истории болезни на изножье кровати.
Он шагнул к двери, и наконец, дотянулся, вцепился в огнетушитель, вынимая его из держателя, и нажал на дверную ручку.
Коридор обрушился на него бешенным тайфуном. Запахи здесь были еще острее и ярче, а звуки ввинчивались в мозг раскаленными шурупами. Вдалеке отчетливо и внятно грохнули выстрелы. Пол едва заметно содрогнулся, а где-то за поворотом истошно закричала женщина. Страшно. Невыносимо. Так кричат только перед лицом неминуемой смерти. Здесь был не только пожар. Что-то еще… Он шагнул в коридор, поднимая огнетушитель, как оружие. С – спасти людей.

Но не успел сделать и двух шагов, как прямо перед ним, в бесцветном мареве коридора взорвалось ослепительное солнце. Она появилась, словно из преисподней, и была такой яркой, что злые контуры ее тела пульсировали перед глазами, размываясь и дрожа. Волосы красные. Руки красные. И вся она по самое горло залита красным.
Но человек видел не нож в ее руке, не обугленные перчатки, и не капель крови на горле – только глаза. И в ее взгляде кипела ярость. Ледяная, чудовищная. Такая, от которой шерсть на загривке встает дыбом, а верхняя губа не может удержать клыков.
— Назад, блядь!

Тело взвыло, не успевая поднять защиту.
Он лишь зло оскалился и принял удар на грудь, влетел спиной в палату, с грохотом врезался лопатками в железный шкаф и, не удержавшись, сполз на пол. Дверь палаты захлопнулась с такой силой, что едва не слетела с петель.

В следующий раз он открыл глаза, когда вокруг уже было тихо. Серое небо за окном предвещало скорый рассвет. Он кое-как поднялся, коснулся того места на груди, куда пришелся удар красной фурии. Кто она? Террорист? Стрелок? Вряд ли. Удар в грудь ногой. Агрессивный, полный спрессованной ярости. Она не церемонилась. Но все же, не просто убирала человека со своего пути. Она захлопнула дверь. Больше походило на то, что она пыталась оградить человека от того, что происходило в коридорах.
Думать было больно. Голоса и звуки за стенами слышались будто сквозь вату. Встревоженные, но не панические. Очевидно, кризис миновал. Тогда нужно доложить о…
Сначала он досадливо поморщился. Казалось, память подвела в самый неподходящий момент. Он словно забыл какое-то мелкое дело, которое хотел сделать. И стоило только пощелкать пальцами и потереть лоб, как мысль снова всплывет на поверхность… Но она не всплывала. Доложить о чем? Кому доложить? Где рация? Где одежда? Почему он здесь? Что это за больница?
- Какого хера? – собственный голос показался чужим. Ржавым и хриплым. Слова булькнули в глотке, обжигая и напрягая голосовые связки, словно ими сто лет не пользовались.
Он не узнал свой голос. Руки, поднятые к лицу, казались чужими. Миг – и в венах вспыхнул адреналин, сердце зашлось, зрачки сузились, волосы на затылке встали дыбом. Он судорожно втянул в себя воздух и шагнул вперед, рывком открывая внутреннюю дверь в санузел палаты. На стене висело квадратное зеркало. А из зеркала на него смотрел какой-то мужик. Глаза бешенные, лицо изможденное и бледное, отросшие волосы, борода бродяги, а под глазами темные круги. Вид как у больного дикого пса – то ли укусит, то ли заскулит.
Имя… Голова стала вдруг пустой, словно колокол, в мыслях гулко, дыхание хриплое, а пальцы судорожно сжались в кулак. Он не помнил своего имени.
Тише. Я знаю, что ты коп. Ты точно из полиции. Память послушно подсовывала череду лиц безымянных людей. Офицеры, жертвы, преступники. Допросы, детали дел, судебные процессы. Убийства. Ты расследовал убийства. Это почему-то успокоило. Причастность к системе, чему-то четкому и основательному позволила опереться на эту мысль. Зацепиться, словно за спасательный круг. Полицейский. Значит, рано или поздно его найдут. Сослуживцы, друзья, семья. Он не потерян. Кто-то придет и все расскажет.
Он выдохнул и медленно заставил себя расслабиться. Бледный бродяга в зеркале разжал стиснутые зубы и распрямил плечи.
- Ладно... По одной проблеме за раз.
Он шагнул вперед, открыл кран, напился воды и как следует умылся. Сразу стало легче дышать. Его найдут. А пока нужно делать свою работу. Просто чтобы не накручивать себя и не впадать в панику.
Он шагнул к шкафу. Дверца без замка. На вешалке форма помощника шерифа. Куртка. Ботинки. В большом пластиковом пакете – личные вещи. Белье, ремень, часы, мобильник, блокнот, открытая пачка жвачки, ключи, несколько купюр и мелочь. Ни значка, ни пистолета.
Часы стоят. Мобильник разряжен. Он в этой больнице проторчал точно не меньше нескольких дней, раз уж всё встало намертво. Осторожно и без резких движений, оделся. Форма пришлась в пору. А на груди рубашки вдруг нашлось то, что заставило сердце снова колотиться сумасшедшим комком в груди. Нашивка с именем. «Кейси Джон». Он повернул голову, прищурившись и оглядывая палату. А потом шагнул к кровати и снял с грядушки красный планшет с историей болезни. Здесь то же имя, что на нашикве. Лист исписан процедурными пометками. Стоят даты декабря и даже ноября. Черт возьми. Речь не о днях. Он здесь торчит точно больше месяца.
Джон нахмурился и повесил планшет обратно на крючок. Все это он узнает у врача. Гадать над чужими пометками бессмысленно. Он рассовал свои небогатые пожитки по карманам и шагнул к двери. И в этот момент взгляд дернулся вбок. Здесь, на стене у входа, он видел те самые красные цифры календаря. Которые казались ему подспудно странными. Неправильными. Он перевел взгляд на дату. Декабрь. Но было что-то не так в этом декабре. А потом Джон медленно поднял руку и перевернул календарь обложкой вверх. Сердце гулко ударило в ребра. Дыхание коротко со свистом вырвалось из груди. Он ощерился злобно и коротко. Две тысячи девятнадцатый. Два года…
Последнее, что Джон помнил точно – это две тысячи семнадцатый год. Голову заломило от панических и судорожно-бестолковых попыток вспомнить хоть что-то. Он согнулся, с трудом втягивая в себя воздух, который никак не проходил в легкие. И только через несколько мгновений бешенным усилием, прижав ладони к лицу, заставил себя успокоиться. Медленно выпрямился, расслабился и, наконец, глубоко вдохнул. Паника – худший враг. Ни одно верное решение не принималось в панике. Спокойно. Забыл, потерял – пока хер с ним. Всё потом. Пока живи и действуй с тем, что есть. А что есть?
Джон Кейси. Мужчина. Тридцать восемь лет. Белый. Рост шесть футов. Волосы темные, отросшие. Глаза серые. Место работы – помощник шерифа полиции Годфри. Что за Годфри? Без понятия. Но все же этого было достаточно, чтобы выполнять хоть какие-то функции. Займись делом. Это поможет не загнаться окончательно и не сходить с ума.

Джон вышел из палаты, планируя отыскать дежурную сестру и задать несколько вопросов о себе. Но его тут же окликнула поциентка из соседней палаты.
- Офицер! Прошу, помогите…
Он помогал. Успокаивал, искал нужные вещи, приносил одеяла, ходил за едой, таскал мебель и помогал переносить раненых. У одной старушки случился срыв, бедняжка натерпелась страха и никак не отпускала руку Джона. Она хотела, чтобы хоть кто-то побыл рядом. Он сидел с ней почти час. И смог выйти только после того, как старая леди уснула.

С дежурной сестрой удалось поговорить совсем коротко. Она сначала не поверила, но потом все же узнала самого спокойного и нетребовательного пациента на этаже, ахнула, прижала ладони к щекам, а потом вцепилась в плечи Джона.
- Идите в палату! Сейчас же. Вам нужен покой. Ложитесь и не вставайте. Когда доктор освободится, он подойдет.
- Мне нужен не покой, мэм. А знать, что со мной случилось.
- Я не знаю, сэр, работаю тут всего полгода. Но в вашей карте написано, что вас привезли после взрыва в Мэрии.
- Взрыва?
- Сэр, идите в палату. Мы обязательно разберемся с этим чуть позже. Здесь люди с ожогами. Пожалуйста.
Сестра выглядела такой нервной и напряженной, что Джон просто кивнул и отступил. Ей сейчас точно будет не до его провалов в памяти. Руки-ноги целы, дышит сам – марш на койку.
Конечно, он не пошел на койку. Пришлось еще разобрать небольшой завал в палате интенсивной терапии, где обрушилась перегородка, и помочь перевезти лежачих пациентов в чистую палату на другом конце коридора.

Когда возня в больнице затихла, за окном уже занялся холодный рассвет. Джон был выжат досуха. Жутко хотелось есть. И спать. Тело выло от напряжения. Ноги болели, его потряхивало от усталости. Надо было выдохнуть, чтобы не свалиться прямо посреди коридора — это точно никому не поможет.
Поэтому Кейси нашел свою палату, наспех проглотил какую-то помятую печеньку из больничного автомата и запил водой из-под крана. А потом просто присел на край кровати и прикрыл глаза. Всего на миг. Но этого оказалось достаточно. Он уснул прямо так, едва приткнувшись к краю койки. А из забытья его вырвал звук открывающейся двери. Джон резко подобрался, втянул носом смутно знакомый запах.
А потом вдруг увидел солнце.

Яркая, слепящая, она вошла в палату спокойно, почти с улыбкой, словно к старому знакомому. Волосы не красные, просто рыжие. Без ножа, без крови на руках, она выглядела почти нормально. Лицо красивое, солнечное, а яркие веснушки на щеках казались нарисованными. Девушка была высокой и гибкой. Джон невольно задержал взгляд на ее груди и бедрах, но быстро одернул сам себя и посмотрел ей четко в глаза.
- Привет, - хрипло ответил он и даже попытался улыбнуться. Одним уголком рта, криво. Но пытался. – В автомате кофе закончился. Поэтому. Не откажусь. Спасибо.
Он говорил коротко. Рваными фразами, словно пытался заново учиться общаться. Эта девушка не просто так носилась по больнице с оружием, по горло утопленная в крови, и пинала людей. Потому что это был не просто пожар. На больницу напали, и рыжая явно работала по плану чрезвычайной ситуации какого-то ведомства. ФБР или какая-то группа спецназа, а может еще черт знает что, никаких знаков различия она не носила ни тогда, ни сейчас. Но то, как она держалась, ее манера двигаться, легкость, с которой она наносила удары – всё говорило о боевом опыте. И скрыть это было невозможно. Движения тела плавные, текучие. Она знала свою силу. И Джон не мог заставить себя отказаться от мысли, что ему это нравится. Он инстинктивно коснулся рукой места на груди, куда пришелся пинок ее ботинка. «Может быть, - мысль была поверхностной и наивной. - Может, она знает, кто я. Кем бы она ни была, наверняка, принадлежит к силовым структурам. Возможно знает…»
Кофе был крепким и приятно горячим. После двух лет внутривенного питания это стало почти взрывом – рецепторы стонали. Температура и вкус казались резкими и бритвенно острыми. Почему-то нестерпимо захотелось мяса. Так внезапно и почти непреодолимо, что слюна отделилась. Джон сглотнул.
- Спасибо, - зачем-то повторил он и замер на мгновенье, услышав вопрос об эклерах. Но потом просто кивнул, - Да. Думаю, что ем. Хотя, жаль. Они не с мясом.
Он без труда замечал, как ее внимательный взгляд скользит по деталям его фигуры и одежды. Задерживается на нашивке с именем. На том месте, где должен быть значок офицера. На пустой кобуре и взъерошенным отросшим волосам. И он тоже отмечал ее странные детали – отсутствие любых знаков принадлежности, длинные старые рубцы на предплечье, покрасневшая кожа рук.
- Ты в порядке? – неожиданно для себя самого спросил Джон и нахмурился. – Ночью мне показалось. Что ты ранена.
В коридоре за дверью что-то грохнуло об пол, и Джон рефлекторно вскинулся, поднимаясь на ноги, чтобы идти на помощь. Но оказалось, что медбрат уронил поднос с инструментами и в коридоре теперь устало бранились вымотанные до обморока люди.
Джон вздохнул и тоскливо оглянулся на светлеющее небо за окном. Хотелось выйти на воздух.

Отредактировано John Casey (Сегодня 01:25:55)